Правда пришла после похорон

Я узнала о ВИЧ в тот день, когда мне уже казалось, что хуже быть не может.

Сначала умер Саша.

Саша долго угасал. Он очень часто и продолжительно болел, и вот попал в больницу с тяжелой пневмонией. Я помню больничные коридоры, запах антисептика, пакеты с вещами… Я тогда впервые почувствовала, что слово «завтра» стало зыбким. Он умер. А все никак не могла привыкнуть к этой мысли и что его больше нет. Я не могла привыкнуть к тишине, звенящей и настойчивой. В ней слышно, как работает холодильник, как скрипит мой позвоночник, когда я встаю с кровати. И в этой тишине ты вдруг понимаешь, что в доме стало на одного человека меньше - и на одну правду больше.

Правду мне сообщили посмертно. Врач, который избегал смотреть мне в глаза, сказал что-то официальное - «по результатам обследования» - и дальше прозвучало: СПИД. ВИЧ. Получается все это время он не знал о том, что живет с ВИЧ.

Это было как удар в горло, мне стало трудно вдохнуть. Я помню, как я кивала, будто понимала, будто умела держаться, будто стояла на сцене и играла роль «вдовы». А внутри поднималась волна ярости, от которой хотелось орать во весь голос.

Потом я узнала про измены. Я полезла за документами и наткнулась на его телефон. Я была в каком-то отрезвляющем шоке: теперь, оглядываясь назад я складывала пазлы прошлого: уход на долго в ванную с телефоном, постоянные командировки, задержки на работе.

Я перелистывала сообщения, и у меня дрожали руки так, что экран уезжал. Там были фразы, от которых мне хотелось вымыть глаза. Там были планы, встречи, «ты скучала?», и разные грязные интимные подробности. В тот момент мне стало одновременно противно, смешно и очень горько.

В ту ночь я не спала. Я ходила по квартире и думала: где я была? Как можно жить рядом с человеком и не знать? А потом - другая мысль, уже липкая и страшная: а вдруг теперь «это» во мне?

Утром я поехала сдавать анализы.

В регистратуре мне сказали: «Паспорт». Я протянула паспорт, и у меня было ощущение, будто я протягиваю доказательство собственной вины. Это стыдно писать, но это правда: я шла не как человек, который может заболеть, а как человек, который «попался». Внутри уже крутились нотации критика: «сама виновата», «надо было смотреть», «куда ты смотрела». Это и есть внутренняя стигма - когда самый жестокий голос живёт не снаружи, а внутри тебя.

Я сдала кровь и вышла на улицу. Был обычный день: кто-то торопился на работу, кто-то ругался по телефону, кто-то ел на ходу. Я смотрела на людей и думала: они живут, потому что не знают. А я теперь знаю - и это знание будто отделило меня от мира стеклом.

Пока я ждала результат, я стала вспоминать нашу жизнь, пересматривая её как запись с камеры наблюдения. Вот мы выбираем обои. Вот спорим из-за денег. Вот смеёмся на кухне, когда он делает вид, что умеет готовить. Вот он приносит мне кофе в постель. Вот он говорит: «Я никогда тебя не предам».

Я хотела ненавидеть его без остатка. Это проще: назначить виновного, вычеркнуть, поставить точку. Но ненависть всё время проваливалась в дыру, где жило моё горе. Потому что умер-то не просто предатель. Умер мой муж. Человек, которого я любила. Человек, который держал меня за руку, когда я боялась темноты в чужом городе. Человек, с которым у меня было «мы».

И вот это «мы» оказалось пронизано ложью.

Когда мне позвонили из лаборатории и сказали прийти, я уже знала. Не рационально - телом. Как будто внутри меня кто-то выключил свет.

Кабинет был маленький. Врач говорила ровным голосом, как будто читала инструкцию к чайнику. «Результат положительный». Дальше что-то про дополнительные анализы, про терапию, про наблюдение. А я сидела и чувствовала, как в груди становится пусто, словно мне выстрелили в грудь.

Я думала, что я тоже умру, это все было вперемешку с мыслями о том, что я грязная, что я теперь никому не буду нужна, и что теперь это давящий на мою голову огромный секрет, который нельзя никому доверять.

Удивительно, как быстро мозг строит тюрьму. Прямо на месте. Стены - из стыда. Решётки - из страхов. Охрана - из чужих мифов.

Я вышла из клиники и позвонила подруге. И когда она взяла трубку, я не смогла сказать ни слова - просто заплакала. Плакала так, как плачут дети - навзрыд, мне нужен был кто-то рядом, кто просто сопроводит меня домой. Я тогда даже была не в состоянии идти одна.

В тот же вечер я впервые вслух сказала самой себе: «Саша меня заразил»!

И тут меня накрыло предательством. Оно было густое, как смола. Я чувствовала злость на него - такую, что хотелось разбить все тарелки, и одновременно - ужасную, болезненную жалость: он правда мог не знать. Или мог знать и молчать. Или мог бояться. Или мог делать вид. Я перебирала версии, как чётки, и каждая обжигала.

Но главное, что добивало меня - осознание, что моё доверие использовали против меня же.

Я не могла решить, кого мне больше жалко - себя или ту версию меня, которая ещё некоторое время назад думала, что у нас обычная семья.

Первые дни после диагноза я существовала как автомат. Я принимала душ - чувствовала, будто вода не смывает. Я чистила зубы - и смотрела на себя в зеркало как на незнакомку. Я ела - и не чувствовала вкуса. Я боялась трогать посуду, полотенца, дверные ручки - хотя разумом понимала: это абсурд.

Ночью я гуглила. Конечно, я гуглила. Я читала страшное, устаревшее, кричащее. Я читала спокойное, медицинское, правильное - и всё равно слышала внутри одно слово: смерть.

Потом начались встречи с врачом, анализы, разговоры про терапию. Я помню момент, когда мне сказали, что с лечением люди живут долго, работают, любят, рожают, стареют. Я кивала, и внутри шёл торг: «Да-да, у других. Но у меня точно всё будет хуже».

Но это все было не так волнительно, как ответ на вопрос: кому сказать?

Я боялась родителей. Боялась, что мама будет смотреть на меня глазами, полными ужаса, и говорить шёпотом: «Только никому». Боялась, что меня перестанут обнимать. Боялась друзей. Боялась даже врачей в других клиниках - что будут относиться иначе.

И всё же одиночество оказалось страшнее.

Я выбрала одного человека. Подругу, которая умеет быть прямой. Я пришла к ней домой, села на кухне и сказала: «У меня ВИЧ». Она молчала секунду — и я успела прожить в этой секунде целую жизнь: как она отодвинет чашку, как отойдёт, как скажет «прости». А она просто встала, обняла меня и осталась рядом.

Дальше я училась жить с двумя потерями сразу: с потерей мужа и с потерей прежней себя. Я училась заново смотреть на своё тело - не как на «опасное», а как на живое. Училась принимать таблетки не как наказание, а как заботу. Училась не измерять свою ценность диагнозом.

Иногда меня накрывает до сих пор - особенно в даты. В день, когда мы познакомились. В день его смерти. В день моего результата. Тогда внутри снова поднимается тот же коктейль: горе, злость, обида, тоска, любовь - да, любовь тоже, как бы мне ни хотелось её запретить.

Я много раз мысленно говорила с Сашей. Я спрашивала: «Почему?» Я представляла, как он отвечает. Иногда он оправдывается. Иногда молчит. Иногда плачет. Иногда говорит то, что бесит больше всего: «Я боялся». И я понимаю, что его страх не отменяет моей боли. Но и моя боль не вернёт мне прошлое.

Самое сложное признание за этот год звучит так: я не обязана прощать, чтобы жить дальше.

Я могу не прощать — и всё равно строить новую жизнь.

Я начала с малого: снова ходить по улице, не думая, что на лбу у меня написано «ВИЧ». Снова смеяться, не чувствуя вины за смех. Снова планировать поездку на лето. Снова покупать себе бельё - потому что я женщина, а не диагноз. Снова позволять себе мечтать о любви.

Иногда я думаю: если бы можно было вернуться назад и сказать себе той, прежней: «Проверься. Не доверяй слепо. Береги себя». Но правда в том, что мы все живём, опираясь на доверие. И в этой истории виновата не моя доверчивость. Виновата ложь. И ещё - мир, который до сих пор так умеет стыдить, что людям проще молчать, чем лечиться и говорить.

Я больше не хочу молчать.

Я не делаю из этого знамя. Я не обязана быть сильной каждый день. Но я знаю одно: ВИЧ не отменил меня. Он изменил мою жизнь, да. Он выжег во мне иллюзии. Он заставил меня познакомиться со стыдом лицом к лицу. Но он же научил меня очень простой вещи: забота - это действие, а не чувство.

Я забочусь о себе - и этим возвращаю себе будущее.

А Сашу… Сашу я ношу в себе как сложную правду. Он был любимым и предавшим. Он был живым и умершим. Он был причиной моей боли - и частью моей истории. И я больше не позволю этой истории закончиться на слове «конец».

Она продолжается.